Слишком мудрый и скромный для того, чтобы изображать из себя героя, Бу уже покинул комнату.

Когда я направлялся к двери, Анна-Мария, которая лежала на другой кровати, ближе к двери, пробормотала: «Странный».

Глаза ее оставались закрытыми. Руками она сжимала простыню. Дышала неглубоко, ровно.

Я остановился у изножия кровати Анны-Марии, и девочка повторила это слово, более отчетливо: «Странный».

Она родилась со спинномозговой грыжей и расщелиной позвоночника, с вывихнутыми бедренными суставами и деформированными ножками. Казалось, что голова на подушке размерами не уступает тельцу под одеялом.

Она вроде бы спала, но я все-таки прошептал: «Что, сладкая моя?»

— Странный ты, — ответила она.

В голосе ее психические недостатки не проявлялись. Она не тянула слова, не запиналась, наоборот, голос у нее был нежный и приятный.

— Странный ты.

Меня обдало холодом, словно я вновь оказался на улице в зимнюю ночь.

Что-то, должно быть интуиция, заставило меня посмотреть на лежащую на соседней кровати Юстину. Она повернула голову ко мне. И впервые встретилась со мной взглядом.

Губы Юстины шевельнулись, но с них не сорвался даже бессловесный звук, на которые она была способна.

И пока Юстина безуспешно пыталась что-то сказать, Анна-Мария произнесла вновь: «Странный ты».

Занавески закрывали окна. Плюшевые котята недвижно сидели на полках у кровати Юстины, не подмигивали мне глазом, усы у них не подергивались.

На половине Анны-Марии на полке аккуратно стояли детские книжки. Фарфоровый кролик с гибкими пушистыми ушами, в наряде времен короля Эдуарда, словно часовой, застыл на прикроватном столике.

Все вещи в комнате находились на привычных местах, но тем не менее я чувствовал, как накопленная энергия рвется наружу. И не удивился бы, если бы все неодушевленные предметы ожили: поднявшись в воздух, врезались в стены и отлетали от них.